ФИЛОСОФСКАЯ РОК-ПОЭЗИЯ В. ЦОЯ

V. TSOI’S PHILOSOPHICAL ROCK POETRY

Аннотация: Статья посвящена специфике философской рок-поэзии, и ее целью является исследование рок-поэзии с точки зрения осмысления места человека в мире, законов мироздания, социальной действительности на материале творчества представителя русского рока — Виктора Цоя (группа «Кино»), что обусловлено культовой ролью данного автора в становлении русского рока 1980–1990-х гг. Актуальность работы заключается в том, что данный вопрос на современном этапе является недостаточно изученным.

Русская рок-поэзия в статье определяется как относительно новое явление, развивающееся в специфических условиях, выявлены черты, ставящие рок-поэзию на позиции «нового явления эпохи». Тексты В. Цоя определяются автором как философские доктрины, отражающие мировосприятие и мироощущение человека 1980–1990-х гг.

Ключевые слова: В. Цой; философская рок-поэзия; рок-герой; мотив смерти; мотив одиночества; мотив бунтарства.

Abstract: The article deals with the specifics of philosophical rock poetry, and its aim is the study of rock-poetry from the point of view of understanding man’s place in the world, the laws of the universe, social reality on a material of creativity of the representative of Russian rock — Viktor Tsoi (band «Kino»), because of the iconic role of the author in the development of Russian rock 1980–1990-s the relevance of the work lies in the fact that the issue at this stage is poorly understood.

The article defines Russian rock poetry as a relatively new phenomenon that develops in specific conditions.the author identifies features that place rock poetry in the position of a «new phenomenon of the epoch». V. Tsoi’s texts are defined by the author as philosophical doctrines that reflect a person’s perception of the world in the 1980s and 1990s.

Keywords: V. Tsoi; philosophical rock poetry; rock hero; motif of death; motif of loneliness; motif of rebellion.

Уже к середине прошлого столетия лирика неминуемо уходит на второй план, затмеваясь прозой, стихи не пишут, еще реже — их читают. Возникает вопрос: неужели лирика, полная чувств и душевного напряжения, обращающаяся к сокровенному и интимному, в ХХ и ХХI веках отжила свое? Мы полагаем, что нет, что она лишь приобрела новые формы и звучание, теперь новой формой поэзии становится рок-поэзия. Вопрос о том, что рок — нечто большее, чем просто музыкальное направление, давно решен. Пусть понимание рок-поэзии как неотъемлемой части русской поэзии, представленной своеобразной формой, разделяют не все современные исследователи, тем не менее, такой взгляд получает всё большее распространение. Определенного мнения о точном определении термина «рок-поэзия» не существует ввиду узости ее исследования, поэтому здесь и далее «рок-поэзию» мы будем понимать в широком смысле как одну из форм существования поэзии второй половины ХХ века.

Сформированное явление рок-поэзии уже к 80-м годам переросло из области феномена искусства в полноценное, равнозначное литературное явление, полностью соответствующее тенденциям развития своего времени. Это уже не мода, не блажь личности перелома, но стиль жизни и философия бунтующей души. Рок-поэзия становится неотделима от преобразований государственной системы. Важнейшие характеристики реальности 80–90-х гг. определяются нарастанием социальной нестабильности, конфликтности в обществе на фоне разлагающегося социума и развитием разного рода социальных аномалий. Государство превращается из гаранта надежности в главную причину взрывоопасных конфликтов из-за ухудшения благосостояния народа. Отсутствие социальной стабильности логично приводит к разрушению моральных устоев и потере идеологической направленности. Таким образом, 80–90-е гг. становятся для самодостаточной личности символом зла, деградации и разрушения, и именно на этой почве формируется культура протеста, самовыражения и ее основной способ реализации — рок-поэзия. Заниженные ожидания и ряд определенных стереотипов, неуверенность в завтрашнем дне и появление маргинальных слоев вкупе обусловливают появление личностей, стремящихся не столько пошатнуть новый уклад, обнажив порочность современной им реальности, сколько заявить о себе и утвердить свое право на мнение, творчество и жизнь в своей исключительности: «Я ждал это время, и вот это время пришло, / Те, кто молчал, перестали молчать» [5, с. 325]. Кризис выходит за пределы идеологии, эстетики и политики — во главу угла ставятся экзистенциальные вопросы, а рок-поэзия помимо социального и гражданского значения первостепенно приобретает философские отголоски.

Термин «философская рок-поэзия» мы будем понимать как общее название рок-текстов с ярко-выраженной философской направленностью. В кругу таких тем могут быть: вопросы самоопределения, осмысление места человека в мире, социальной действительности, законов мироздания и т. п. Н. М. Ротенберг отмечает, что «...в поэтике рока лирическое „я“ максимально приближено к эмпирической личности и биографическому „я“ и интерпретируется как двуединство „я“ и „другого“, автора-творца и героя, что делает допустимым отождествление лирического героя и лирического „я“ с биографическим автором» [4]. Прошлое «Мы» теперь распадается на антиподы «Я» и «Они», отсюда выступает и основной конфликт, идущий в русле романтического направления. Стремление к самоопределению, которое лежит в основе романтического героя, соотносимо (но не равнозначно!) и с тенденциями нашей литературной эпохи. «Они» не нуждаются в «Я», а «Я» возможно лишь в отрыве от «Они», одновременно осознавая собственную отчужденность и ее необходимость, но крайне болезненно перенося этот разрыв. Окружающее перестает быть в согласии с героем, не противостоит открыто, но угнетает одним существованием и сухим равнодушием. Личность рискует перестать быть личностью, Действительность предпринимает успешные попытки стереть индивидуальность, и отныне человек — легкозаменяемый элемент системы. Цель вырваться из оков реальности, сохранив себя, и являет собой сущность рок-героя. Мировосприятие лирического героя рок-поэзии непостоянно и иной раз противоречиво, моменты гнетущей безнадежности — «Я знаю, что здесь пройдет моя жизнь, / Жизнь в стеклах витрин» [5, с. 320] — могут сменяться на воодушевление — «Мы хотим видеть дальше, чем окна дома напротив, / Мы хотим жить, мы живучи, как кошки. / И вот мы пришли заявить о своих правах: „Да!“ / Слышишь шелест плащей — это мы...» [5, с. 328]).

Борьба рождает массу антиподов, среди которых война и мир, телесное и духовное, Бог и человек, человек и государство, мое и чужое: «Они говорят: им нельзя рисковать, / Потому что у них есть дом, в доме горит свет. / И я не знаю точно, кто из нас прав, / Меня ждет на улице дождь, их ждет дома обед» [6, с. 218]. С уверенностью можно говорить о том, что бинарный тип мышления во многом определил качественные особенности мировоззрения, «картины мира» рок-поэтов [3].

Именно во время расцвета творчества В. Цоя рок-движение выходит из замкнутого пространства андеграунда на стадионы. Закономерным является факт, что доминирующее положение начинает занимать романтическая эстетика, а лирика приобретает философское звучание: поднимаются темы одиночества, затрагиваются проблемы социальной действительности, осмысляются законы мироздания, тема смерти и место человека в мире, предпринимаются попытки дать ответ на экзистенциальные вопросы. В центре всего лежит проблема самоопределения личности, рожденная из непринятия индивидуализма социумом. «Личная эсхатология заставляет рок-героя искать опору в мире природы и в мире людей, трагический разлад, расколотость сознания и смятение, по сути, являются свидетельством низкой оценки рок-героем действительности, не совпадающей с романтическими идеалами героя» [2]. Негативное мировосприятие Цоя логично приводит к появлению в текстах мотива смерти, и одним из способов его развития является суицид: «Ты мог бы умереть, если б знал за что умирать... / Теперь ты хочешь проснуться, но это не сон» [6, с. 28].

Самоубийство перестает быть крайней мерой, теперь решение жить является невыносимым выбором («Попробуй сдержать желание выйти вон»), сон — это жизнь, ставшая невыносимым кошмаром. В этом случае желание смерти есть результат влияния самой жизни, лирический герой напрямую говорит о главенствующей роли судьбы, но уготованной не столько высшими силами, сколько окружающей действительностью («И ты уже знаешь, что это судьба поколений»). Становятся понятны и причины: наивно построенное сознание не способно справиться с удушающей и жестокой реальностью, надежды на счастливый конец нет и будет, выход — только в окно.

Теперь обратим внимание на другой вариант развития мотива смерти, которые считаем не менее важным, а порой и главенствующим (при обзорном рассмотрении творчества) у «зрелого» Цоя второй половины 1980-х, а именно смерть, которая выступает способом доказать миру свою решимость и волю, смерть-бунт: «Хочешь ли ты изменить этот мир, / Сможешь ли ты принять, как есть, / Встать и выйти из ряда вон, / Сесть на электрический стул или трон?» [5, с. 330]. Решение, попытка изменить мир рука об руку идет с возможной смертью. Герой ставится перед выбором: готов ли ты пожертвовать собой ради лучшего будущего? В этом случае решение сводится к формуле «все или ничего». Однако не стоит думать, что в таком случае мы говорим о победе и проигрыше, напротив, смерть во имя высшей цели рассматривается лирическим героем как определенное ее достижение. «Экзистенциальная трагедия состоит в том, что данная задача априори неосуществима — ценой за попытку противостоять устоявшимся нормам и законам или изменить окружающую действительность, игнорируя власть фатума, нередко становится собственная жизнь» [4]. Идея жертвы своей жизни ради лучшего мира — главенствующая у лирического героя. Он ставит перед собой вопрос «Чего бы я мог лишиться?» и тут же отвечает, обменивая себя на идеальный мир, но именно в этом и будет проявлена решимость. Мир — поле битвы, ты — сражающийся: «Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне: / Не остаться в этой траве, не остаться в этой траве» [6, с. 219] или «Снова за окнами белый день, / День вызывает меня на бой. / Я чувствую, закрывая